Протестные акции в Иране, причиной которых изначально послужили социальные проблемы, переросли в масштабное противостояние властям, и сейчас к кровавым событиям в этой стране и к региону в целом приковано пристальное внимание всего мира. Примечательно, что президент США пригрозил военной интервенцией, если иранские власти продолжат применять силу против протестующих.
Как будут развиваться события в Иране и может ли начавшееся в этой стране противостояние перерасти в мировую войну? – На эту и другие актуальные темы с нами беседует аналитик, иранист Васил Папава:
— Анализ процессов, происходящих в Иране, показывает, что последствия противостояния зависят и связаны с несколькими факторами. С одной стороны, очевидно глубокое структурное недовольство со стороны определенной части иранского общества, что, естественно, обусловливает периодическую подпитку протестной энергии, но, с другой – государственный аппарат страны по-прежнему сохраняет жесткий контроль над силовыми структурами и располагает высоким ресурсом для мобилизации своих сторонников. Исторические параллели указывают на то, что успех восстания очень часто зависит не столько от уличной активности, сколько от нарушения единства правящей элиты, против которой направлен протест, или ее раскола, а это на данном этапе мало характерно и слабо заметно. Решающим фактором также является наличие у восставших организационного центра и четкой альтернативной политической повестки дня, способной объединить различные социальные слои общества.
Таким образом, нынешние иранские события могут продолжаться длительное время в режиме нестабильного противостояния, когда в конечном счете все определят экономическая устойчивость государства, в том числе, устойчивость к давлению извне, и то, насколько протестный импульс сумеет трансформироваться в ходе акций в действенный политический институт.
Беспорядки, происходящие в Иране, являются не эпизодическим явлением, а структурным кризисом, который накапливался годами и достиг пика в конце 2025 и начале 2026 года. Экономический коллапс сочетается здесь с политическими репрессиями, социальными противоречиями и кризисом управления, в результате чего протест приобретает все более системный и радикальный характер. Гиперинфляция, достигшая к концу года 48,6%; резкая девальвация национальной валюты Ирана – риала; более, чем 30% -ная безработица среди молодежи; коррупция в структурах «Корпуса стражей исламской революции», который контролирует около 60% экономики; наконец, неравномерное на фоне бедности в провинциях распределение ресурсов в пользу Тегерана создают ситуацию, при которой процесс выживания становится для миллионов людей намного бо́льшим приоритетом, чем лояльность режиму, а экономическое недовольство перерастает в восстание против существующей системы.
Тем не менее, в условиях Ирана устойчивость системы опирается в подобных обстоятельствах на глубокую интеграцию государственных структур с религиозными институтами. В отличие от светской автократии, Исламская Республика – это не только бюрократический аппарат, но и широкая сеть мечетей, благотворительных фондов и религиозных общин, являющихся атрибутами повседневной жизни граждан. Они формируют «фундаментальный запас прочности» исламского режима: для значительной части населения, особенно в регионах, демонтаж режима означал бы разрушение их религиозной и социальной идентичности. Это делает идею свержения режима Исламской Республики менее реалистичной, если только не произойдет масштабного раскола внутри иранской духовной и военной элиты.
Идеологическая основа, опирающаяся на мечети и местные общины, воздвигает мощный барьер на пути хорошо сем нам известного сценария «цветных революций». На Западе мечеть воспринимается исключительно как культовое сооружение, тогда как в Иране она является важной частью системы логистического и социального обеспечения. Через комитеты при мечетях государство распределяет продукты и оказывает помощь населению, в результате чего миллионы семей напрямую материально зависят от сохранения существующего режима. Кроме того, именно в религиозных общинах разработана концепция добровольческих отрядов, что дает возможность властям мобилизовать в нужный момент сотни тысяч преданных сторонников. В итоге формируется саморегулируемая среда, в которой любой очаг протеста еще до вмешательства полиции контролируется самой общиной.
Важным фактором является и коллективная историческая память. Многовековой государственный опыт Ирана сформировал у населения обостренное чувство национального достоинства и сильное недоверие к любому иностранному вмешательству. Грубое вмешательство Запада во внутренние дела Ирана, особенно свержение правительства премьер-министра Мохаммеда Мосаддыка в 1953 году, нанесло глубокую психологическую травму иранцам и до сих пор во многом определяет политическое сознание масс. Именно из-за такого исторического наследия значительная часть иранцев крайне негативно относится к смене власти при внешнем вмешательстве. Даже те, кто разделяет антиправительственные взгляды, часто предпочитают внутренний кризис внешнему воздействию, опасаясь, что страна превратится в объект чужих геополитических интересов.
При этом следует отметить, что в высшем иранском руководстве имеются существенные различия в подходах к преодолению кризиса: если верховный лидер Ирана Али Хаменеи жестко осуждает силовые демонстрации, то президент Масуд Пезешкиан действует более либерально и призывает власть к диалогу с населением. Вместе с тем, авторитетные духовные лица, такие как Великий аятолла Хосейн Нури Хамадани, возлагают полную ответственность за сложившуюся ситуацию на правительство, что создает определенный раскол в правящей элите. Подобные разногласия среди духовенства на Западе часто воспринимаются как признак скорого падения режима, однако исторический опыт показывает, что шиитская политическая элита отличается уникальной способностью преодолевать кризисы именно посредством внутренних дискуссий. «Противостояние» между политическим и «традиционным» духовенством, с большой вероятностью, приведет не к краху системы, а к ее трансформации, например, к усилению влияния военного совета при сохранении религиозного фасада. Полное уничтожение существующей религиозной системы маловероятно, поскольку мечеть остается на местах базовым и наиболее эффективным связующим звеном управления.
Параллельно президент США Дональд Трамп предупредил иранские власти, что в случае силового подавления демонстраций Вашингтон открыто вмешается во внутренние дела этой страны. Вдобавок Израиль, действующий в координации с США, готовится ко «второму раунду» военной операции против Ирана. Внешнее давление на Иран создает парадоксальную ситуацию: прямые угрозы США и Израиля дают Тегерану возможность усилить риторику «осажденной крепости». В мусульманском обществе угроза нападения со стороны внешних сил часто приводит к временному затуханию внутренних разногласий ради защиты суверенитета.
— Американский президент грозит, что, если применение силы против народа будет продолжено, он обязательно попытается нейтрализовать ситуацию. Вторгнутся ли Соединенные Штаты в Иран?
— Риторика Вашингтона, подчеркивающая защиту прав человека и осуждение насилия, является традиционной частью американской дипломатии, однако решение о реальной военной интервенции связано с куда более высокими рисками и прагматичными расчетами.
На данном этапе, как мне кажется, вероятность прямого военного вмешательства США во внутренние дела Ирана низка по нескольким причинам: прежде всего опыт, полученный в Афганистане и Ираке, сформировал у Вашингтона скептицизм в отношении масштабных сухопутных операций, начатых с целью «смены режима». Кроме того, Иран обладает значительным оборонным потенциалом и влиянием на региональные «прокси»-группы, что превращает любой конфликт в глобальный энергетический и экономический кризис.
Угроза Трампа, скорее всего, подразумевает не широкомасштабную интервенцию, а использование иных инструментов усиления давления: целевых санкций, дипломатической изоляции, киберопераций или поддержки оппозиционных групп. Согласно теории международных отношений, подобная риторика часто служит политике сдерживания, чтобы вынудить противника сократить репрессии, но она далеко не всегда означает готовность к началу войны. Соответственно, несмотря на большое число жертв, что усиливает моральное давление на Белый дом, решение США будет продиктовано геополитической реальностью и внутриполитической конъюнктурой, в которой военная эскалация не рассматривается в настоящее время как приоритетный сценарий.
Несмотря на существующую данность, ситуация, тем не менее, может радикально измениться и действительно перерасти в фазу активной военной интервенции. Вашингтон в координации с Израилем способен принять решение о нанесении точечных авиаударов в случае, если процессы пересекут критические «красные линии». Основанием для такого сценария может стать форсирование Ираном на фоне внутренней нестабильности процесса создания ядерного оружия или коллапс региональной безопасности, который поставит под угрозу свободу навигации в Ормузском проливе. Кроме того, если применение режимом силы станет носить массовый характер или примет масштабы гуманитарной катастрофы, вызвав беспрецедентную волну беженцев и региональную дестабилизацию, военно-воздушная операция может рассматриваться как последний рычаг для остановки этих процессов.
— Иран поддерживают страны-члены БРИКС. Как вы думаете, какой будет реакция стран БРИКС, особенно России, в случае если Америка вмешается во внутренние дела Ирана?
— Интервенция США вызовет, прежде всего, дипломатическую и экономическую поляризацию. Китай и Россия как ведущие члены БРИКС, вероятно, воспользуются правом вето в Совете Безопасности ООН против любой легитимации данного процесса и усилят экономическую поддержку Ирана в обход западных санкций. Это означает, что операция США будет лишена международного консенсуса, что усилит политическую изоляцию Вашингтона на так называемом глобальном Юге.
Вторым важным фактором является энергетическая и финансовая стабильность. Страны БРИКС контролируют значительную часть запасов нефти и природного газа. Военные действия в Персидском заливе приведут к резкому росту цен на энергоносители, и это больно ударит по глобальной экономике. На таком фоне не исключено, что в рамках БРИКС ускорится процесс «дедолларизации», выступающий в качестве защитного механизма от американской финансовой гегемонии.
Маловероятно, чтобы члены БРИКС, например, Индия или Бразилия, вступили из-за Ирана в прямое военное противостояние с США. Их реакция будет, скорее, асимметричной: пересмотр торговых соглашений, ограничение западных инвестиций и формирование альтернативной архитектуры безопасности.
Таким образом, внутренний конфликт в Иране повышает для Вашингтона «цену» интервенции, поскольку тогда он перестанет быть локальным и автоматически перерастет в глобальное противостояние между Западом и «новыми политическими центрами». Это резко повышает риск развязывания мировой войны.
БеседовалаЭка Наскидашвили
