Тысячи гренландок стали бесплодными по приказу властей Дании
Я узнала об этих гренландских трагедиях только сейчас, когда сама Гренландия не сходит с мировых новостных лент. Но эти старые истории, если честно, цепляют не меньше, чем возможная будущая аннексия острова со стороны США.
И вроде бы не война, не концлагерь, не катастрофа в привычном смысле. Тихая, аккуратная страна, где люди улыбались, платили налоги и верили врачам. Где и тогда, и сейчас — объективно одна из лучших медицина в мире.
«Как будто внутри раздавили стекло»
Дания не загоняла гренландских женщин в подвалы. Их не били. На них не кричали. Врач говорил — «надо». Социальный работник кивал. Медсестра держала за руку. А потом у девочки или женщины внутри появлялось что-то, чего она не просила.
Некоторые узнавали о случившемся только спустя годы — когда не могли забеременеть.
Некоторые знали сразу, но думали, что «так будет лучше».
Многие до сих пор говорят об этом шёпотом — потому что им стыдно, что они позволили сотворить с собой такое.
Дания — страна скандинавской вежливости и социального комфорта. Её история «управления репродукцией» и изъятие детей из родных семей в Гренландии вплоть до конца ХХ века – это набор холодных медицинских актов, бюрократии, судебных исков и горьких, так и не рассосавшихся шрамов в душах реальных женщин.
Начнём с того, что принудительная контрацепция в Дании была узаконена раньше, чем во многих странах Европы — закон 1929 года легализовал хирургические вмешательства под предлогом «рациональной евгеники», в последующие десятилетия вплоть до 90-х годов ХХ века их практиковали массово. По оценкам историков, за это время было стерилизовано 4-5 тысяч гренландских подростков и молодых девушек; приблизительно половина операций была совершена без добровольного согласия пациенток. Это не просто статистика: это сломанные судьбы тех, кому запретили иметь детей потому, что признали «неполноценными» или «социально неблагополучными».
Буле Ларсен сейчас 66 лет, а тогда было 14. Она жила в маленьком гренландском городке на тысячу человек, где море кажется ближе, чем суша. Однажды староста её общежития в Паамиуте без объяснения причин велела девочке отправиться в больницу. Та пошла: если приказывают старшие, значит, надо. Врач говорил по-датски. Медсестра перебирала холодные инструменты. Никто не объяснял, что именно ей делают. Никто не спрашивал, согласна ли она.
Она рассказывала, что помнит шок и «невыносимую боль». Ощущения были такими, что, по её словам, казалось, будто «в животе разбилось стекло». Став взрослой, выйдя замуж и попытавшись забеременеть, Була узнала, что стала бесплодной.
Була – одна из 143 пострадавших, кто подал иск на государство за то, что с ними сделали. Ее публичные показания помогли разбудить общественный интерес к этой теме. Була не скрывала свою личность, многие гренландские женщины готовы говорить, но — только анонимно.
Они описывают, как приходили в клинику со страхом и выходили оттуда стерильными — словно их фертильность являлась привилегией, а не базовым правом, просто потому что они люди. Некоторым просто ставили спираль, операция была обратимой, если бы они вовремя узнали об этом.
Почему это происходило? Частично — потому что в ХХ веке «научная» евгеника проникла даже в самые демократические общества. Частично — из-за административной инертности: в системе, где государство распоряжается, а врач проводит обыденную манипуляцию, согласие легко превращалось в формальность. Но особое место здесь занимало колониальное высокомерие: раньше в глазах метрополии гренландские общины зачастую рассматривались как «отсталые», «маргинальные», с «чрезмерной рождаемостью», и поэтому демографию внутри них регулировали сверху «для их же блага». Подобное сочетание псевдонауки и покровительственной жестокости породило программы, которые изменили жизни целых поколений.
Летом 2025-го года министр Дании Фредериксен искренне рыдала на камеру: «Мы не можем изменить то, что произошло. Но мы можем взять на себя ответственность…»
Она добавила: «Я приношу извинения девушкам и женщинам, которые подверглись системной дискриминации. Из-за того, что они гренландки. Из-за того, что они испытали физический и психологический вред. Из-за того, что их подвели».
Культура отчуждения
Другая болезненная история — колониальная политика в отношении гренландских детей. В 1950-е и 1960-е годы датские власти запускали программы «интеграции» и «модернизации», одна из форм которых получила прозвище «маленькие датчане» (Little Danes): малолетних гренландцев забирали у матерей и вывозили в Данию, где отдавали в приемные семьи, воспитывали, обучали «правильным» манерам, иногда навсегда разрывая связь с биологическими родителями и родной культурой.
Им меняли язык.
Им стирали акцент.
Им объясняли, что истоки — это плохо. Иногда не объясняли, потому что те были слишком маленькими, нередко даже новорожденными, для того, чтобы понять.
Многие вернулись на родину травмированными; некоторые — никогда не вернулись и даже не знают о своих корнях. Это был так называемый проект «культурного отчуждения».
В те годы считалось, что ничего особенного не происходит. Более цивилизованное общество дотягивает до своего уровня менее цивилизованное. Лишь в последнее время, под давлением репортажей, подкастов и исков, скандальные темы вынесли из архивов в публичное пространство. В 2024–2025 годах датские и международные СМИ подробно рассказали истории украденных у родителей детей и женщин, оставшихся бездетными.
Но — внимание: извинения и компенсации не исчерпывают моральной ответственности. Есть риск, что все эти истории будет сведены к удобной формуле «ошибки прошлого», которые больше не повторятся.
Когда людей считают «отсталыми», «не готовыми», «не способными понять, что для них лучше», то легко переходят от заботы к контролю. Самое страшное в этих историях — отсутствие злодея. Нет офицеров с плёткой. Нет палачей. Есть врач, который верит в науку. Чиновник, которому нужна правильная статистика. Наконец, есть система, которая знает «как лучше». Раньше было «лучше» так, сейчас — иначе.
Из лучших побуждений
В XX веке в Дании действительно действовали законы о принудительной стерилизации «неблагонадёжных» — бедных, «психически уязвимых», «социально неподходящих». Не в Средневековье. Не при диктатуре. А в благополучной социальной демократии.
В той самой стране, король которой надел на себя однажды желтую звезду, чтобы спасти от нацистов своих евреев. А к своим же гренландцам отнеслись как к домашним животным, которых тоже стерилизуют — для их же блага.
Да, это было давно. И сейчас все по-другому.
Когда сегодня датское государство приносит извинения, а премьер страны утирает слезы перед журналистами, вспоминая о принудительной контрацепции, когда звучат слова «ошибка» и «трагедия», хочется спросить: а кто именно тогда ошибся?
Врач? Закон? Была ли ошибочной вера в то, что можно аккуратно и цивилизованно распоряжаться чужой жизнью и чужим телом?
Большинство пострадавших женщин не жаждут мести. Многие даже не понимают, что прошли через насилие. Что их тела использовали как инструмент политики.
Только 143 гренландские женщины потребовали выплатить им 43 миллиона датских крон за причиненные страдания. Из нескольких тысяч!
Мы привыкли думать, что опасность приходит в грубой форме — с криком, сапогом, запретом.
Но иногда она бывает в белом халате, с бланком добровольного согласия, который подписываешь, не понимая. Сделать бесплодной насильно, ничем не лучше, чем заставить рожать против воли. И именно поэтому эта история так актуальна сейчас. Потому что она не про Данию. Она про любую систему, которая однажды решает, что человек не способен отвечать за себя сам и за него нужно решить.
Гренландские трагедии — как напоминание всем нам: цивилизованность измеряется не индексом счастья и не соцпакетом. А тем, кто имеет последнее слово — система или гражданин, о благе которого она печется. Ведь государство, которое решает за человека, как ему жить, всегда уверено, что действует исключительно из лучших побуждений.
Ошибка в том, что это только кажется далеким прошлым. Сегодня за гренландцев снова пытаются решить — как им лучше, просто флаг над этим решением развевается другой.
